В четверг я проснулась первой. Вся лента соцсетей содержала одно короткое сообщение: «Война началась», «Он это сделал», «Началось».
Других объяснений не нужно. Мы все знали, что президент близок к безумию. Только полностью отстраненный от действительности человек мог начать войну в 2022 году. В 21 веке, когда все европейские государства шли к разнообразию культур, толерантности, пацифизму и свободной экономике, президент нашей страны решил начать войну против соседнего братского государства. Мы в России, они в Украине. Мы говорим по-русски, они по-русски и по-украински. Но для президента нашей страны Украина не была полноценной независимой страной. Он не признавал ни ее суверенитета, ни ее права на собственный язык, ни ее права на собственную историю. Мы проснулись в большой многонациональной стране, отрицающей саму себя — своё прошлое, свои семьи. Нам сказали, что наши друзья, знакомые, родные и близкие лгут нам. Что они националисты и ненавидят Россию. Мы, живущие в мире друг с другом, в своём демократическом будущем, внезапно стали предателями Родины, поддерживающими вражескую страну.
Я решила не будить своего партнера, прошла на кухню и утонула в потоке новостей. Войну назвали спецоперацией, людей, которые стоят за свою землю — агрессорами, которые посягают на наш суверенитет, и еще много разных глупостей. Я не могла поверить. Читала и не верила.
Когда я вернулась в спальню, мой любимый уже проснулся. Лучший друг разбудил его словами: посмотри на котировки. За несколько часов наша валюта практически стала самой волатильной валютой в мире. Полагаться на рубль стало чем-то невозможным. Толпы людей уже ринулись к банкоматам снимать деньги, в банках стояли очереди на обмен валюты. Рынок рухнул.
Я практически не помню первые два дня. Помню лишь, что мой мир рухнул, а люди вокруг продолжали жить так, словно ничего не изменилось. Словно потенциальные смерти, которые уже сияли флагом в голове, не случатся. Словно копейки, которые мы на днях получим на зарплатных картах, еще будут что-то значить. Как будто все это чем-то оправдано.
Мы, люди, которые учились не ранить чувства друг друга, заботиться о ментальном здоровье, отдыхать и находить силы на созидание, вдруг предстали перед фактом: неонацисты планируют атаковать нас, поэтому мы вынуждены атаковать их первыми. Атаковать не словами, которые сегодня пылали больнее любого синяка на теле, а буквально атаковать наших соседей снарядами и огнём.
Наши накопления, наши планы на развитие науки, наши мысли по развитию культуры и демократии в стране — все это было покрыто пеплом первых зарядов.
На пятый или шестой день я осознала, что ничего не чувствую. Что меня не трогает ни возможность быть избитой на улице за взгляды, ни возможность быть представленной службе безопасности за мои слова, ни возможность потерять все связи и контакты с людьми, которые оправдывали убийства на границе наших стран. Меня не волновало ничего, кроме правды. Правда, которая рушилась на наших глазах. Ее отменили. Как отменили мои эмоции, мое восприятие изуродованных трупов мальчиков, только оторванных от своих семей и отправленных на бессмысленную войну отстаивать не независимость страны, а чьё-то раздутое эго.
В голове ничего не укладывалось. При этом приходилось работать. Работать ради идеи и того будущего, которое мы видели перед собой вчера. Сегодня мы двигались по инерции. Мы знали, что наше дело правое, что помогать детям искать радость в науке с малых лет, что открывать людям уникальный и безграничный мир знаний — это правое дело. Дело, которое не смогло остановить бессмысленные смерти тысячи людей по обе стороны конфликта.
Недавно я начала рисовать. Я изучала фигуры, цвета, свет, красоту мира. И в одночасье я потеряла все это. Я перестала видеть. Видеть красоту. Я потеряла радость жизни.
Я не могла читать, не могла смотреть ничего, кроме новостных сводок, не могла даже дышать и вновь начать заботиться о себе именно от любви к себе. Я стала роботом. Роботом, который просыпается, включает новости и идёт делать своё дело, параллельно координируя друзей на мирных шествиях, а после спасая их из спецприемников, куда их тащили силой за то, что они не хотели молчать. В то же время нас, мирных демонстрантов, осуждали за то, что мы не противостоим правоохранителям.
Я не замечала голода, холода, усталости. Действовала и существовала, пока тело не переставало стоять само по себе, пока меня не начинало трясти. Пока я не понимала, что все мои мышцы скованы, что голова тяжела как свинец, что в животе давно не было ничего, кроме дыма солевого никотина и кофе.
Не было введено военное положение. Все делали вид, будто все в порядке. Каждый час кто-то показывал трупы, разрушенные дома, разорванных на части людей, кровь, падение акций, падение курса рубля. Но нам говорили, что не происходит ничего особенного и все идёт по плану.
Вскоре стали поступать жалобы об ужасных условиях со стороны самих солдат. Паёк дали просроченный на 6-7 лет. Топливо для военной техники закончилось спустя несколько дней. Ленты заполонили фото и видео заброшенных, оставленных на обочине полностью функционирующих танков. Уже на третий или четвёртый день юноши в форме стали мародерствовать на чужой земле в поисках еды. Наше большое и великое государство не могло поддержать свои же войска в войне, которую начала вести сама в самое мирное время.
Девушки-украинки научились водить танки и снимали на видео инструкции, обучающие других запускать военную технику. Безоружные граждане Украины останавливали наши войска голыми руками.
Мы проигрывали. Проигрывали унизительно и беспощадно, но президент нашей страны улыбался, и продолжал делать вид, что все хорошо.
Я потеряла счёт дням, часам, жизни. Я потеряла себя и обрела пустоту и вакуум внутри. Я знала, что это травма, я знала, что нужно с этим делать, я знала все техники приземления. Но не могла. Не могла, пока это все не закончится. Для нас всех или только для меня.
Я мысленно обращалась ко всем книгам, что я прочла. К тем книгам, где молодые европейцы переживали ужасные события Второй Мировой войны. Не бравые войны на баррикадах, а простые люди. Люди, которые хранили свои надежды, свои планы, свои идеи. Я стала одной из них. Я перестала жить и поняла, что это будет продолжаться еще много-много лет. И я все еще не чувствовала ничего по этому поводу. Раньше было так хорошо, что оставалось лишь умереть. Теперь стало так плохо, что хотелось вновь начать жить.
Мы шутили. Шутили постоянно, смеялись, порой истерично. Держались друг друга, не бросали никого, никому не отказывали. Мы знали, что мы — это все, что у нас есть.